На психотерапию она ходила регулярно, сессий не пропускала. Она не могла самостоятельно справиться с душащими её чувствами разочарования, боли, обиды, отчаяния и неудержимого желания почувствовать собственную нужность, хотя бы рядом со мной! Она плакала и плакала, и плакала. Ей было, что оплакивать, но ЧТО ОНА ОПЛАКИВАЕТ, она не понимала. Её плач был похож на призыв беспомощного младенца, который «звал на помощь кого-то». Но кого? Названия этому «кто-то» ещё не было дано его сознанию. Лишь потом она припомнит, что это была не мама, а бабушка. Мама же растворялась в воспоминаниях детства, и только во взрослой памяти мама «окрепла» и предстала в её рассказах в образе безгранично любящей и мудрой богини. На психотерапию её устроила дочь – у моей героини началась депрессия на фоне онкологического заболевания.
Было в её плаче что-то тяжёлое, это была молчаливая жалоба, похожая на «огромную каменную глыбу», способную раздавить любого причастного к её слезам и разочарованиям. Этот плач клеймил чувством вины. А виноватых было много.
Её зовут Аня. Она переехала в наш город полтора года назад, поближе к единственной дочери, потому что одиночество в родном городе стало невыносимым. На деньги, вырученные от продажи квартиры, Аня купила квартиру здесь, взяв небольшой кредит в банке. Кредит был посильным, потому что она давала частные уроки музыки и подрабатывала в школах, плюс «хорошая» пенсия.
Личная жизнь Аниной дочери не сложилась, Надя одна воспитывала трёхлетнего сынишку, работая врачом в приличном медицинском центре. «Нужно было помочь дочери в воспитании внука, да и жить всем вместе удобнее» Просила ли её об этом дочь? Не просила! Посоветовалась ли она о переезде с ней? Не посоветовалась!
Беда пришла неожиданно. Рак у Ани обнаружили случайно, через 7 месяцев после приезда сюда. Операция, семь химий, потеря работы, кредит… и ощущение, что дочери она не нужна. Надя наотрез отказалась жить с матерью, и заменить няню на родную бабушку. Аня плакала: дочь отвергла её вместе с её мечтами и планами и, даже, болезнь не изменила её решений! Надя помогала, чем могла, устраивая свою маму на необходимую диагностику, лечение, оказывая посильную материальную помощь. Но этого было мало, потому что всё это было «не то»! Аня всё видела сквозь призму исключительно своих ожиданий, не беря во внимание реальности других людей. Она придумывала планы и начинала заставлять жить в них всех, кто автоматически вписывался в эти планы. Она «причиняла» своим близким добро, не желая замечать того, что они в нём не нуждались и, что радуется этому «добру» она одна. Отсутствие взаимной радости она воспринимала, как чудовищную неблагодарность и снова «подступала со своим добром», но с другого фланга.
«Дочь не хочет жить со мною!» Но дочь не «не хотела» жить с ней, дочь хотела жить «отдельно». Эту разницу Аня не понимала, не хотела понимать.
На очередном приёме она рассказала историю, о том, как она пошла на день рождения к дочери домой и, сидя за столом, чтобы не услышали Надины друзья, несколько раз прошептала Наде: «У меня совсем нет денег! У меня совсем нет денег! Я последние деньги потратила на букет роз!» А Надя ничего не ответила, никак не прореагировала. Может быть она не расслышала? Расслышала, но промолчала. Аня плакала, обида душила её: дочь сделала вид, что не услышала её просьбу. Просьба ли это была или упрёк? Я задала Ане вопрос, почему она не попросила у дочери денег в «нейтральном» месте, где никто из гостей не услышал бы этого разговора? Какая разница, где об этом спрашивать? – отреагировала Аня. Разница была. Аня настойчиво навязывала Наде чувство вины за то, что никто не «предугадывает» её нужды, не чувствует её потребности в любви и близости, её желания сделать всё только так, как хочется ей, Ане! В Аниных просьбах сидел укор, обвинение, гнев и желание перевернуть окружающий мир, перестроить его по-своему! Себя она обвиняла за то, что переехала в наши «каменные джунгли» из своего тихого и зелёного городка, что она прожила 25 лет с мерзавцем и предателем. Она не прощала себе ошибок и просчётов, недальновидности, нерешительности, несвоевременности, несовершенства и ещё много чего! Она оплакивала непрожитую жизнь, в которой она так и не научилась, как будто бы, делать безошибочный выбор, принимать единственно верное решение, но преуспела в способности оценивать прожитое лишь тогда, когда исправить и повторить что-то было уже невозможно! Это было невыносимо! Хотелось кричать, кричать так, чтобы этому крику подчинилось ВСЁ! Что ВСЁ? У «этого» опять не было имени?! Вдруг Аня перестала плакать. Она смотрела на меня, я слышала её, я понимала её. Мы ВМЕСТЕ не могли изменить её прошлое. Но я была рядом. И вдруг она сказала: «Я всю жизнь искала нелюбовь среди любви…?»
!
