Продолжение: https://www.b17.ru/article/70918/
Лаура Барнетт начинает свои рассуждения об отношениях с Хайдеггеровского понятия бытия-в-мире, подчеркивая, что бытие-в-мире - это не место, а способ бытия в сети значимых связей, бытие в отношениях. И это бытие отмечено неуверенностью, поскольку оно может быть по-разному окрашено, ведь избегание или безразличие – это тоже отношения. Дефис в этом понятии выражает неразделенность бытия и мира, их значимых связей.
Кроме того, автор обращает внимание на то, что мы, как воплощенные дазайны, всегда настроены определенным способом, мы видим мир и других, включая супервизоров, через их тела, и наше видение окрашено нашим настроением и тем смыслом, который мы придаем миру и значимым другим.
Мартин Бубер
"Основа человеческого бытия с людьми двойственна, с одной стороны - желание человеческого существа быть утвержденным тем, кто он есть, и кем он может стать. С другой стороны – подтвердить других через себя". Агасси.
Лаура Барнетт считает, что одной из идей, заслуживающих внимания в рассматриваемом контексте, является утверждение Бубера о том, что основой жизни человека с людьми является наше желание быть подтвержденным другими и самому подтверждать других - когда ты меня подтверждает, мне это говорит о том, что я действительно есть. Барнетт считает, что это утверждение справедливо и в отношении супервизии. Поскольку “нет незначимого голоса, и нет свидетеля без реальности”.
Другая идея Бубера о правде и аутентичности в сфере человеческих отношений.
По представлению Бубера, правда и аутентичность применительно к сфере межчеловеческих отношений означает, что люди взаимодействуют не через личину, а открыто. Такая позиция приносит необходимость и для супервизируемого и супервизора рисковать открываться друг перед другом и риск быть измененными в этом взаимодействии.
Одним из примеров аутентичности был для Бубера терапевт Трюб, который, как пишет Бубер, смело отражал, был личностно включен, отказываясь от безопасности, безоговорочно вступал в отношения, избегал психологизирования. “Можно предположить, что эти качества восхищали бы его и в супервизоре“,- заключает Барнетт.
Карл Роджерс
Рассказ об идеях Карла Роджерса Барнетт начинает с определения помогающих отношений.
Помогающие отношения могут быть определены как такие, где один из участников пытается показать, раскрыть в одном или в обоих скрытые ресурсы личности, больше ценности уважения, больше эспрессии, больше возможности конструктивного использования открытия того, что находится в скрытом, латентном состоянии.
Автор останавливается на нескольких идеях Роджерса: на взгляде на человека как на не заканчивающийся процесс становления, на естественном стремлении человека изменяться в позитивном направлении, на изначальной ценности человека, упоминает понятие о способности человека к организмическому чувству того, что есть правильно. Это чувство является четким ориентиром для человека, и это не только интеллект.
И действительно, человек - потенциально одно из самых широко чувствующих, отзывчивых, чутко реагирующих, креативных, созидающий, адаптивных существ на планете. И грустно, что этот процесс становления может пойти у него криво, неудачно.
Что же из этой философии о человеке следует для супервизорских отношений? Барнетт определяет роль супервизора как человека, который может способствовать процессу становления, росту организмического чувства супервизируемого. И не с помощью каких-то техник, а благодаря отношениям супервизируемого и супервизора. Ну и конечно Барнетт не может обойти молчанием триаду Роджерса: психологический контакт, конгруэнтность, безусловное позитивное внимание.
Первое условие – психологический контакт - выражает четкую установку Роджерса на то, что позитивное изменение личности может осуществляться только в отношениях.
К пониманию конгруэнтности Барнетт подходит через клиентское состояние неконгруэнтности, исходящее из его чувства незащищенности и тревоги. Примеряя это явление к супервизорскому процессу, Лаура Барнетт пишет, что неконгруэнтность может казаться неуместной в супервизорских отношениях, что это состояние больше характерно для тех, кто находится на стадии обучения психотерапии. Однако не факт, что оно будет отсутствовать во встречах или, скорее, невстречах между более опытными супервизором и супервизируемыми.
Эту возможность быть неконгруэнтным Роджерс связывает с тем, что люди привязаны к своему прошлому, либо у человека отсутствует принятие себя или других. То есть, неконгруэнтность может быть отражением трудностей человека. Лаура отмечает, что слово конгруэнтность заменяет в работах Роджерса более раннее его понятие – прозрачность.
Отмечая нюансы понятий конгруэнтность и прозрачность, Барнетт пишет, что прозрачность более ясно выражает элемент осознанности, честности и искренности во встрече, в которой чувства, связанные с отношениями, не спрятаны от меня или другой персоны. Конгруэнтность, по ее мнению, подчеркивает мое-бытие-с-… в осознанности как с самим собой, так и с другим – супервизором или супервизантом. Конгруэнтность, с другой стороны, это бытие-с-… в соответствии внешнего с внутренним: “Могу ли я войти в частный мир так полно, что у меня пропадет потребность оценивать, судить его, могу ли я войти так чутко в него, что могу там передвигаться свободно, не растоптав, не наступив на смыслы, которые ценны для него, дороги ему?” (Киршенбаум и Хендерсон)
Возвращаясь к безусловному позитивному отношению, автор статьи пишет о важности принятия другого в его инаковости и потенциальности, и замечает, что хотя Бубер не принимал этого в их диалоге с Роджерсом, это понятие близко его понятию подтверждение, подкрепление.
В супервизии принятие и эмпатическое понимание, которое подразумевает не оценивающий взгляд, способствует большему принятию, пониманию и выражению скрытого ресурса супервизируемого. Если ты как супервизор понимаешь и эмпатически принимаешь супервизанта, то это облегчает для него возможность выразить и проявить свои скрытые ресурсы.
Прозрачность в отношениях является большим вызовом. И это большое искусство - предлагать обратную связь таким образом, что супервизируемый чувствует себя награжденным и услышанным и в ответ может услышать и принять обратную связь.
Вместе с тем, прозрачность в супервизорских отношениях, принятие себя и другого, доверие процессу становления - благодаря всему этому возрастает открытость опыту, переживаниям в противовес закрытости. И есть надежда, что супервизант обнаружит и будет конструктивно использовать свои скрытые ресурсы, достигая максимального самостоятельного роста.
Эммануэль Левинас
(Левинас посещал лекции Гуссерля и Хайдеггера. Не будучи экзистенциальным философом, он был вовлечен в пожизненный диалог с Хайдеггером и Бубером, с их мыслями. В отличие от Бубера, он не проявлял интереса к психотерапии. Свою философию он описывал как философию утопии. Тем не менее, некоторые терапевты утверждали, что они в долгу перед работами Левинаса).
Обращение к работам Левинаса Барнетт начинает с цитаты из его работы: “Лицо говорит со мной, оно приглашает меня в отношения, которые фундаментально несовместимы с проявлением силы, власти, будь то сила использования, или сила обладания, или сила знания”.
“Лицо” для Левинаса - это репрезентация Другого в его тотальной обнаженности и уязвимости, совершеннейшей непохожести и исходящей из этого факта непознаваемости. Самим фактом бытия иным, он не просто оказывается вне досягаемости моего знания, но и сама идея о возможности познания Другого лишается смысла.
По мнению Барнетт, вклад Левинаса в философию, а так же и в терапию и супервизию, как раз и связан с концептом инаковости, непохожести.
Меня не отпускает поэтика языка Левинаса, и я снова привожу отрывок из его работы, соглашаясь с Барнетт, что здесь философ говорит на языке, с которым мы как терапевты резонируем: “Лицо Другого зовет меня, разрушает до основания мое радостное обладание миром. И я чувствую, что меня зовет в вопрос. Это тревожно и это может разрушить меня до основания. Он говорит со мной, зовет меня, приглашает меня в отношения, и я отвечаю”.
Левинас акцентирует, что возможность открытых отношений появляется, когда мы рискуем обнаружить себя и разрешаем Другому войти, отпускаем свой любой приют, выходя из убежища, подвергаем себя возможной травме, открывая себя в нашей уязвимости.
Удивительны его дальнейшие размышления об отношениях: я не выбирал отвечать, меня позвали еще до того, как у меня появилась свобода выбора существовать, с незапамятных времен, – я был выбран. И из своей уязвимости и обнаженности Другой мне приказывает, а я отвечаю. Я к нему приближаюсь и даю ему хлеб из своего рта, не ожидая ничего взамен. И чем ближе я приближаюсь, тем дальше дистанция, которая нас разделяет. И я опасаюсь причинить ему вред или быть к нему жестоким, так как я знаю, что уже тем, что существую, я узурпирую место Другого под солнцем… Теперь я отвечаю за него до смерти, я даже отвечаю за искупление грехов, которые он совершит, и я его пленник: человеческая обнаженность призывает меня в своей слабости, но со странной властью. Моя ответственность за него индивидуализирует меня.
Мысль Левинаса о том, что мы рождаемся несвободными, я был выбран, Другой мне указывает в моем чувстве беззащитности и обнаженности, Барнетт характеризует как указание на то, почему Левинас называет свою философию философией утопии.
Вступая в личный диалог с идеями Левинаса о том, что мы несем на себе ответственность за Другого до смерти, Барнетт предостерегает терапевтов, супервизоров от возможной опасности возомнить себя незаменимыми, ответственными за клиентов и супервизируемых. Наши ограничения еще и в том, что мы не можем как терапевты и супервизоры отдавать бесплатно (хлеб из своего рта, как пишет Левинас, не ожидая ничего взамен), даже если здесь не задействованы деньги, а лишь удовольствие помогать, награда от того, что мы видим человека расцветающим, открывающимся для жизни, удовлетворение своего чувства нужности, значимости и даже возможность набрать затребованные по учебному планы контактные часы... “Никогда просто так, не бесплатно, не бескорыстно” – пишет Барнетт.
Как же идеи Левинаса дополняют наш взгляд на супервизорские отношения? Во-первых, он напоминает нам, что Другой - это тот, чья история никогда не может быть рассказана полностью, тот, кого мы никогда не можем полностью ухватить в наших отчетах о случае. Он напоминает нам, что отношения сосредоточены на Другом, олицетворены, воплощены в теле: не одно предъявление себя не может быть оторвано от тела (я себя преподношу через тело). И что Другой - это иной, он отличающийся. Но его отличие не означает, что он незначимый. Как супервизор я должна знать об этих различиях и должна их ценить. Не только то, что связано с расовыми, сексуальными различиями или инвалидностью, но так же своеобразие ценностей, образования, финансовых статусов и классовых различий.
Левинас подчеркивает, что надо ценить инаковость Другого и предупреждает об опасности вести его к чему-то, что привычно для нас, тащить другого к тому же самому, что значимо для нас самих. Для супервизора это означает, что важно помнить, что есть что-то, чего мы не знаем о наших супервизируемых. Помнить об опыте незнаемого, того, что нам не известно об опыте клиента в сравнении с тем, что мы знаем о своем через идентификацию, моделирование, интерпретацию, притягивая к учебникам и теориям и т.д.
Барнетт упоминает, что Левинас приправляет свою утопию концептом справедливости, или “мудрости любви”. Супервизору так же нужна такая мудрость любви, считает автор, которая помогала бы ему в разделении его внимания равномерно между клиентом и супервизируемым, либо в групповой супервизии между супервизируемыми и их клиентами.
Завершая обзор идей Левинаса применительно к супервизорской работе, Барнетт заключает, что его этические императивы, касающиеся ответственности за Другого пока ты жив, (даже за его грехи), идут гораздо глубже, чем просто профессиональный этический кодекс.
Супервизорские отношения: проявляющаяся картина
Картина, которая проявилась из диалогов с Бубером, Роджерсом и Левинасом (в продолжении)
!

