Биографическая история, написанная современным американским писателем Джеем Неугебореном (Jay Neugeboren), в которой он смело, честно и откровенно рассказывает о собственном опыте длительной глубинной психотерапии и о том, как она повлияла на него и на его жизнь.
Джей Неугеборен ‒ современный американский писатель, автор 21 книги и четырех сборников рассказов.
Оригинал статьи на английском языке взят с сайта http://opinionator.blogs.nytimes.com/
Автор ‒Jay Neugeboren
Перевод ‒ Анна Короткова, психолог,
экзистенциально-гуманистический психотерапевт
Однажды, несколько десятилетий назад, в день, когда я отправил в издательство свою рукопись, которая могла бы стать моей шестой изданной книгой, мной овладело (самое подходящее здесь слово) ‒ желание покинуть этот мир и сделать это, бросившись под проезжающий автобус. Я подошел к краю тротуара, шагнул на дорогу, замешкался, пропустил автобус, и решил пойти домой, где меня ждали дети (одному 4 года, другому – 2, третьему – 1 год). При этом я представлял себе, что если кто-то из них посмеет хоть как-то мне перечить, то я просто кину его о стену или в окно.
Когда я приехал домой, я старался избегать детей и позвонил своему семейному доктору. Уже через час я был в его офисе, где я рассказал ему о том, что, хотя и раньше у меня были подобные чувства, они еще никогда не захватывали меня настолько, вплоть до реальных физических проявлений. Спустя некоторое время, когда я перестал дрожать, и согласился встретиться с Джином Франклином, психиатром, которого порекомендовал мой доктор, мы решили, что я могу вернуться домой, и это будет безопасным.
Я встречался с доктором Франклином дважды в неделю. Меня поражало то, ‒ и я сказал об этом на первой сессии, ‒ что эти чувства ужасающим образом овладели мною в то время, когда все в моей жизни было хорошо, или так казалось, по крайней мере. Большую часть своей жизни я жил в страхе, что мои книги никогда не будут опубликованы, при этом я бы никогда не женился, дабы не распространять карму неудавшегося писателя на жену и семью. Этот страх иногда сопровождался вспышками гнева, депрессией и однажды, 15 лет назад, даже попыткой самоубийства. Сейчас, в возрасте 37 лет, моя жизнь была намного лучше, чем я когда-либо представлял себе. 5 моих книг были изданы (после того, как к 27 годам я написал уже 8 неизданных книг); я женился, и у меня было трое замечательных здоровых детей. Я не был неудачником, как мой отец, и не сошел с ума, как мой младший брат Роберт, которого поместили в психиатрическую больницу.
После 4-х недель психотерапии доктор Франклин и я пришли к заключению, что мои демоны, которые недавно дали о себе знать, сейчас успокоились и не угрожают опасностью. Но она убедила меня остаться. “Я думаю, Вы поймете, что Ваша жизнь стоит этого,” ‒ сказала она.
Я начал психотерапию крайне неохотно. К тому времени мой брат уже в течение более 10 лет то попадал в психиатрические больницы, то выписывался из них, включая 4,5 года, проведенные им в ужаснейшей больнице Кридмур в Квинс, по праву имеющей плохую репутацию, то есть я видел все самое худшее, что могла предложить психиатрия. Я боялся, что моя психотерапия также может вскрыть то, что я болен. Этот страх дополнялся еще и желанием поменяться местами с Робертом, ведь разве тот факт, что Роберт лежал в больнице в то время, как я был на свободе, не был доказательством того, что он был достойным человеком, а я, в свою очередь, обманул весь мир, заставив поверить в то, что я здоров?
Но я все же остался в психотерапии, 3 раза в неделю, на протяжении следующих шести лет. А потом, спустя 2 года, когда моя семья распалась, и я остался отцом-одиночкой для моих трех детей, я вернулся и задержался в психотерапии 2 раза в неделю еще на 8 лет. Сессия за сессией я говорил все более свободно и с доверием абсолютно обо всем ‒ о снах, воспоминаниях, сомнениях, страхах, и о том, что пряталось в закрытых комнатах моего сознания. В свои терапевтические сессии я привносил столько же энергии, глубины, настоящей жизни, сколько и в свое писательское дело: я приносил с собой на сессии записи в дневнике, письма, фотографии, свою печатную машинку, перчатку для бейсбола и черновики своих работ. Мое желание того, чтобы мой психотерапевт узнала меня таким, какой я есть, было настолько сильным, что однажды я даже привез с собой целую игрушечную тележку (взятую у одного из моих детей), наполненную всем тем, что я хотел показать ей сегодня.
Я пришел в психотерапию не чтобы просто вспомнить события своей жизни и свои чувства, но чтобы заново пережить их. И оказалось, что это очень похоже на то, что я делал, когда писал свои художественные произведения: я полностью отдался своей жизни и своим чувствам, так же, как я отдавался тому, что чувствуют и переживают мои герои. Возвращая в текущую реальность все пережитое мною когда-либо, я становился ближе не только к тому, что произошло и что я чувствовал, но также и к тому, что я забыл или не почувствовал, или не увидел, или мог бы почувствовать. Я становился потерянным и напуганным, как герои моих книг, и я находил пути выживания, так же, как это делали мои герои. Так же, как мое писательское дело, психотерапия позволила мне почувствовать смысл в мире, который часто мне казался совершенно бессмысленным.
Это чувство ‒ ощущение того, что жизнь по существу безумна, жестока и бессмысленна ‒ восходило к самым истокам моего детства. Моя мать, дипломированная медсестра, была кормилицей семьи, а наш отец, полностью слепой на один глаз, и с почти слепым вторым глазом, не зарабатывал на жизнь, за что моя мать, ‒ сама бывшая нежеланным ребенком в семье и часто испытывавшая побои своей матери, ‒ регулярно унижала его.
Первые пять лет моей жизни моя мать дергала меня за нос, уши и волосы и говорила: “Какая потеря ‒ ты должен был родиться девочкой!” Когда родился Роберт, она надевала на него женские платья и красила ему ногти, и я перестал быть объектом ее внимания. Роберт стал ее любимым ребенком, ко мне же она относилась совершенно холодно. В то время, как она ласкала его, мне она презрительно говорила: “Ну а ты – кто тебя вообще полюбит? Ты жалкий и эгоистичный, ты убийца, Джей. Никто никогда тебя не полюбит”.
Когда мне было 8 лет, ‒ я никогда не вспоминал об этом до тех пор, пока не оказался на кушетке у доктора Франклин ‒ я в течение нескольких месяцев копил деньги, чтобы купить маме красивую открытку на День Святого Валентина ‒ ароматизированную, с сердечком, которое появлялось, если потянуть за тесьму. Когда я подарил ей эту открытку, она бросила ее мне обратно. “Любой может купить открытку”, ‒ сказала она. “Если бы ты по-настоящему любил меня, ты бы сделал ее сам”.
Большую часть своей жизни я прожил, исходя из установки, что если уж меня никто не может полюбить меня таким, какой я есть, тогда возможно меня полюбят за то, чего я достигну. Но если я потерплю неудачу в том, чего достиг, то есть в писательском деле, тогда я перестану существовать. Я начал понимать, что мой гнев, который играл большую роль в моем выживании, так как позволял мне существовать эмоционально вне того шума, который производили мои родители в процессе постоянных ссор (Роберт, будучи ребенком, никогда не проявлял гнева), не был плохим, как мне всегда говорили, и я открыл для себя, что если бы я мог перенаправить этот гнев (разве я не заслуживал любви своих родителей, как и любой другой ребенок?) и лишить его той силы, которая обычно оборачивалась против меня и других, то он мог бы стать для меня огромным источником энергии.
Доктор Франклин редко комментировала тот поток историй, воспоминаний и чувств, которые лились из меня, вместо этого она направляла меня в сторону понимания моих чувств, прошлых и настоящих, и по большей части я разбирался в них сам. В последний месяц своей психотерапии я с удовольствием признал, что я пришел к тому, что стал нравится себе, и размышлениям о том, как я изменился ‒ о своей способности быть печальным и находиться в этой печали, о своей способности любить и быть любимым, о значительно возросшем доверии к моим чувствам и моему воображению, какими бы странными, сумасшедшими и загадочными они ни были. Думаю, что я преуспел в том, чтобы открыть потайные двери и окна своего сознания, в том, чтобы привнести небольшие изменения в свою жизнь.
Тишина. А затем, позади себя, я услышал голос доктора Франклин, которая на редкость позволила себе сделать свою оценку: “Отсюда, с моего места, эти изменения кажутся довольно большими”.
!

