Минута равенства
«Равенство, брат, исключает братство,
В этом следует разобраться»
Иосиф Бродский
По России бродит призрак демократии…То она всплывает в словесной политкорректности запретом употребления слов «инвалид» или «ампутант», то, найдя какой-то баланс имен в чем-то вроде «ограниченные возможности здоровья» или даже «люди с особенностями». То мы совсем не думаем о словах (диагнозах) и ищем пути в области реальной помощи, расширения их возможностей и повышения так называемого функционирования – в основном, в инклюзивном образовании. Инклюзия действительно может кардинально улучшить ситуацию, потому что не только помогает «особому» жить и «функционировать» среди обычных, но и меняет общественные установки, меняет отношения в целом во всем социуме. Тогда, как кажется, только удается доказать, что «они – такие же как мы». Выбирая политкорректные имена, слова, можно нащупать, «где собака зарыта», по-моему, только если добиться какой-то независимости от слов и категорий, то есть освободиться вообще от всякого «они».
В глубину проблемы заглянул создатель социометрии Якоб Леви Морено (1889-1974), открывший понятие социального атома человека. До него никакая наука об отношениях была невозможна. Он различал любые групповые признаки или качества (например, умения или достоинства, или неумения и недостоинства), благодаря которым мы притягиваемся к тем или этим людям или отталкиваемся, как бы «за что-то» кого-то ценим или пренебрегаем. Самые разные качества и принадлежности, например, инвалидность, цвет кожи или сексуальная ориентация могут нас отталкивать или притягивать. Но может наступить момент, когда человек «переступает порог моего социального атома» и мне уже не важны его качества, а важен ОН САМ или сама. И тот, кто оказался в ядре моего социального атома, уже живет там независимо от наших объяснений или аргументов. Аналогично может возникнуть и иррациональное отталкивание, которое, однако, тоже может «объясняться» какими-то рациональными аргументами или качествами. Социальные атомы обычно несимметрично связаны между собой и один человек в социальном атоме другого может занимать место, довольно сильно отличающееся от места («орбиты»), занимаемого другим в социальном атоме первого. Наиболее прочными, как правило, становятся самые спонтанные выборы – им не нужны обоснования.
Современному человеку предъявляются весьма противоречивые требования: с одной стороны, он (она) имеет право выбора и за последние десятилетия возможности выбора расширились. И найти знакомого легче, хотя найти друга не просто, и отделиться легче – стало больше отдельных квартир, и что самое главное – всё меньше разделяют насильственно. Так, например, в средние века так опасались магии женской красоты, что казнили множество женщин по подозрению в колдовстве и ведьминских наклонностях. И теперь Европа, теряя верующих традиционных религий, поклоняется красоте телесной, используемой повсеместно в рекламных изображениях. История тела знает немало жестоких поворотов, но насаждаемый модой сейчас образ тела слишком однообразен. Между тем, мы по-прежнему ищем друг друга по внешности, более того – по фигуре и внешности лица, невольно сравнивая внешность с повсеместно навязанным визуальным образом. Все это ограничивает выбор и не дает заглянуть внутрь, в существо самого человека. Праздники визуальности, бесконечные instagramm, культ так понимаемой красоты мешают и самим красивым людям. Не раз красивые женщины жаловались в моем кабинете на то, что мужчины не видят за их красотой человека. Может быть это не типично, на фоне повсеместной зависти к такой красоте (у нас даже появилась профессия «сетевой красавицы», набирающей десятки тысяч желающих на нее просто смотреть), но есть серьёзная проблема, с которой идут к психотерапевту – она звучит странно: люди хотят и не могут знакомиться и общаться именно как люди, а не «имиджи». Хотят любить не за что-то, а, как сказал Мартин Бубер, «всем своим существом».
С другой стороны, в обычной жизни в микроструктуре повседневного общения нам не до политкорректности – мы можем декларировать равенство на внешних орбитах своего социального атома, на работе стараться не замечать не близких нам качеств чужих людей, но не желать, например, чтобы наши дети выбирали таких «странных» как жизненных партнёров. И, конечно, политический выбор никак нельзя назвать спонтанным, как и выборы депутатов, таким образом, возможности выбора резко сузились. Дело в том, что личные знакомства, дружба и любовь, то есть микроуровень нашего общения трансформируют массированный информационный поток, который мы сами себя погружаем каждодневно. И все чаще микросреда моего социального атома перетекает в социальную сеть и за удобство пользования социальными сетями мы расплачиваемся потерей связей с реальностью (хотя какая из реальностей реальная? – тоже вопрос). Микро- и макроуровни общения слишком разведены и мы пытаемся вырваться из этих барьеров, сидя в отдельной квартире за своим компьютером или глядя в телевизор. И там заигрывают со спонтанностью, но не дают выбора. А у нас в стране надо играть, а не заигрывать, иначе обман вскрывается слишком взрывоопасно…таким вот взрывом в нашем, к сожалению, слишком перегруженном стереотипами, информационном поле стал скандал вокруг передачи «Минута славы».
Сколько всяких «реалити-шоу» заигрывают с чувствами людей, делают из них что-то «смотрибельное», теперь вот большую популярность приобрели различные конкурсы концертных номеров. Связь этих шоу-конкурсов с искусством обычно символизируют уже состоявшиеся популярные мастера искусств. Часто критерии оценки номеров становятся расплывчатыми и не потому что членам жюри изменяет вкус, а потому, что сама обстановка толкает в поверхностному взгляду. Аудитории телеканалов, при этом, в сотни раз превышают по количеству аудитории других информационных каналов вместе взятые. Средний человек в нашей стране по данным социолога Д.Б.Дондурея проводит не менее 4 часов около телевизора ( и это из всех, включая младенцев!). И телевизор влияет и на нашу жизнь, и на наши мысли, и на наши оценки. И судьи кто? Дело не в том, что приглашают всегда часто мелькающее лицо, экспертная компетенция которого, может быть, совсем в другой области (либо её вовсе нет). Дело в том, что нет ясных критериев – что оценивается? Красота? Социальная польза? Долгая жизнь этого шедевра? Наконец, смотрибельность, умиление или милое лицо? У судьи, наверное, тоже.
Многие удивились «нетолерантности» В.В.Познера, выросшего на Западе, но, ведь, он, как раз, поступил как подлинный демократ: сказал, что оценивает, по сути, только красоту, а не пользу. Хотя и связал свои прочувственные слова с «запрещенным приемом», расширив смысл этого слова, напомнив, как режиссеры стали все чаще «эксплуатировать» чувства жалости и сострадания. Иногда даже театральный режиссер прямо-таки «дирижирует» чувствами зрителя и тот, кто смотрит глубже, чем телевизионный зритель, чувствует дискомфорт и ограничение своей спонтанности. Но это отдельный разговор, а мы вернемся к идее справедливости – ведь часто она борется с красотой. Познер как судья не желает примешивать к критериям красоты социальную пользу от зрелища инвалида, даже если этот инвалид достиг филигранного искусства. Ирония в том, что тут же выступает судья Р.Литвинова и уже без колебаний полностью входит в роль телевизионного редактора, которого интересует только смотрибельность, лишая смысла критерии – и красоты, и пользы. Ирония неожиданно превращается в парадокс: скандал оборачивается огромной пользой для инвалидов и всех, чьи возможности ограничены – и не только физически… Посади даже на каждую передачу «политкорректора» и пропадет жизнь, которой и так было мало в СМИ, ставших «выгребной ямой», «кунсткамерой» для уродств, «поджаренных» интересом публики, чье лицо для продюсеров осталось «общим», то есть безликой массой маркетинговой «целевой аудитории»…Но дело совсем в другом.
Последнее время появилось много фестивалей и конкурсов, направленных на реабилитацию как общих прав инвалидов, так и их права на творчество. Например, фестиваль «Нить Ариадны» открыл для широкого круга творчество людей с особенностями развития. Очень важным событием стал, нарушивший каноны и жанры – и не документальный, и не игровой фильм Любови Аркус «Антон тут рядом». С 2000 года проводится фестиваль особых театров «Протеатр», его цель: диалог культур в области творческой инклюзии. При школе-студии МХАТ создана Инклюзивная школа. Все это включает «особых» артистов вместе с «обычными», либо – как это делает РОИ «Перспектива», используя для постановок тексты детей с аутизмом. Однако, по моему личному мнению, наибольшего продвижения в теме достиг режиссёр Михаил Фейгин в инклюзивной постановке «Женитьбы» Н.Гоголя. В этом спектакле обыграны даже самые тяжелые физические инвалидности (играют, в том числе, даже слепоглухие) – так получилось, что сценический результат выглядит будто Гоголь учел эти особенности артистов. И нет никакой необходимости указывать в программке диагнозы, которыми «страдают актеры», как это часто делают на таких спектаклях и фестивалях.
И этот спектакль вполне способен конкурировать за «Золотую маску», например, наряду с «обычными» спектаклями. Нельзя не вспомнить «обычный» (то есть не инклюзивный) спектакль Егора Перегудова в «Современнике» «Загадочное ночное убийство собаки», который сумел включить зрителя в самую глубину души мальчика с аутизмом (кстати, нигде – ни в программке, ни на сайте, ни в самой пьесе не используется слово «аутизм»). «Включить» - это и есть по смыслу «инклюзия», и это не значит «включить малое в большое» или «особых» в среду «обычных». Это не значит «включить большинство в меньшинство». Это взаимное принятие всех всеми, принятие разных и странных, что делает тех, кто принял, такими же разными и, может быть, такими же странными. Мы уже привыкаем к слову «инклюзивная школа» или «инклюзивный детский сад», но есть возможность открыть это понятие с другой стороны. Представьте себе, что в детский кружок приходит мастер и учит, не выставляя оценок, и не выдвигая никого на конкурс, другими словами, не готовит «чемпионов». Значит он будет не шлифовать способности самых способных, а в основном выявлять задатки – это уже инклюзия! И она уже открывает редчайший шанс детям с аутизмом и всем «инвалидам-ментальщикам» (если они попадут в эту группу) проявить себя и найти занятие, повысить свою самостоятельность, а то и найти себя в жизни.
Выводя «в свет» инклюзивные спектакли и другие произведения, мы расширяем круг потенциальных зрителей, привлекаем внимание к различиям людей, и, в то же время, приучаем не обращать внимания на «особость» и «особенность», если что-то другое достойно нашего внимания, то есть смотреть не потому, что есть такие ценности как «милосердие» и «толерантность» (сами по себе, конечно, величайшие ценности!), а потому, что это интересно и потому, что красиво. Да, инклюзивному искусству трудно конкурировать на общем поле (и, конечно, рынке), да, оно нуждается во всесторонней поддержке.
Пора различать критерии «Красота» (эстетическая новизна, то, что делает прекрасным любое произведение), «Польза» (созданный произведением социальный эффект, добро, благо, сближение людей и групп, предотвращение войн и насилия, предупреждение разрастания конфликтов и распространения вредных мифов, клеветы, социальное здоровье) и «Прочность» (долгая жизнь произведения, укрепление общих ценностей и традиций. Обратите внимание, что при всей противоположности (например, «Красоты» и «Прочности») эта триада составляет неразрывное целое, восходя к тому же триединству критериев древнего теоретика архитекторы Витрувия. И все три могут предъявляться любому произведению независимо от то того, в каком конкурсе оно участвует – в общем или специальном, инклюзивном. Теперь уже и театральные критики высказываются о той пользе, которую приносят «особые» фестивали и спектакли, и о том, что всё-таки они должны быть так же интересны, как и любые другие произведения.
Скорее всего, мы должны сравнивать и оценивать и Пользу произведений, а, может быть, и устраивать отдельные конкурсы, где на первом месте будет стоять социальная польза. «Особые» спектакли могли бы серьёзно конкурировать с «обычными», но тогда пришлось бы разрабатывать строгие критерии пользы, что очень непросто. Да и представьте себе такой конкурс, в котором участвуют именитые театры и режиссёры! Попробуйте прийти к увитому лаврами главрежу с таким предложением и он пошлёт вас искать пользу в провинциальных драмкружках. Немного меньшая, но все же неопределенность присутствует и в критериях прочности. И по большому счету всякому серьёзному театральному конкурсу стоит предъявлять все три критерия любому произведению. Расширение на эти номинации нисколько не будет размывать Красоту поистине талантливых спектаклей, но повысит ответственность художника и расширит восприятие, усилив внимание и интерес как к искусству, так и к «особости» самых «особых» творцов. Соединение критериев откроет новые горизонты – как в искусстве, так и движении к милосердию, социальной пользе и равенству прав.
Ну а пока ни шоу-бизнес, ни телевидение, ни театры не озабочены сопоставлением этих критериев, судьям приходится вылавливать истину в непрозрачной зоне между красотой и пользой. И будь я судьёй, я назвал бы свои оценки по отдельности – по красоте и по пользе, не считая ни то, ни другое «запрещенным приемом». И пусть то, где сейчас проходит граница «пользы» и «красоты» пока останется делом совести каждого судьи.
Многие из нас вообще не хотели бы расширять свои вкусы, оценки, свой социальный атом (даже на внешней орбите знакомств), а уж от телевизора они не ждали такого подвоха. Но годится ли телевизор для воспитания толерантности? И можно ли вообще, работая только с ценностями, добиться улучшения реальных отношений, самой реабилитации людей с ограниченными возможностями, и особенно с ментальными особенностями – кому они сильнее мешают, с какой стороны барьера? Морено показал, что барьер никогда не создается с одной стороны, что они все – двусторонние, что все границы проницаемы, что любой круг знакомств всегда остается открытым. Люди, натыкаясь на странное, например, на странное поведение мальчика или просто на инвалидное кресло в театре, не умеют реагировать. И дело вовсе не в том, что их надо с детства учить скрывать свое непринятие – это, как раз, и делает толерантность тем, что рано или поздно провоцирует взрыв. В нашей стране особенно важно учить общаться со странными людьми и детьми и избегать их стигматизации, чтобы это не приводило к сегрегации вплоть до геноцида. Но это – лишь малая часть правды! Новые ценности, не опертые на технологии общения, а также обучения и совместной жизни – на самом что ни на есть обыденном микроуровне общения, могут, ломая стереотипы, разрушать и внутреннюю инерцию в принятии нового, свойственную всем. Политически и даже с помощью добротной идеологии такие задачи не решаются. Самые справедливые оценки не становятся отношениями, а ломают их, не учат их строить – в любом возрасте надо учить конкретным ролям в отношениях, учить, а не поучать.
Так и с инклюзией понимаемой лишь на уровне ценностей, например, инклюзивную школу, которую на одной толерантности не построишь, нужны инклюзивные события. И желательно чтобы события с участием обычных и особых детей все время расширяли свой круг участников, ведь инклюзия это проводимость, и, прежде всего, эмоциональная. Однако, мы так и будем видеть инклюзию лишь как процесс «внедрения» особых людей в общество «обычных», повышая терпимость обычных людей. И это не только неправильно, но и опасно. Само мышление, которое видит «мы» и «они», нас подводит, каким бы добрым ни было наше отношение к «ним». Есть еще другой способ развития отношений в обществе: способствовать принятию не «иных», а всех, открывая их качества, а не количества, расширяя выбор, делая его и более спонтанным, и более индивидуальным, хотя и «переступаем порог социального атома», но не стремясь ко всеобщей дружбе и любви – эта идея уже порождала войны.
Не в том дело, чтобы дистанции уменьшить – это решается все равно индивидуальной спонтанностью, а в том, чтобы вообще не использовать понятие дистанции – ведь это, как назвал это Морено, «разведенная близость», которую неизбежно приходится измерять мерами, претендующими на роль «объективного» эталона. Так мы говорим, например, что в транспорте неизбежно нарушаются границы физической близости – почему на это, и на друзей и любимых жалуются психологам? Потому что у многих (не у всех, конечно) внешние границы тела слишком связаны со внутренними, психологическими (такова, вероятно, история их тела). Но давно нужно понять, что никакие границы нельзя установить раз и навсегда – они проницаемы!
Это не значит, конечно, что явно или неявно предъявленные границы можно нарушать. Просто в любых отношениях можно перейти на «счеты», перевести все в количество, испортить все вопросом «кто кому нужнее», а можно обратить внимание на «несчетную» часть, которая есть везде. И не руководствоваться идеей «они – на самом деле хорошие» или «они – такие же как мы», а вообще перейти с 3-го лица на «ты» и на «вы». Ведь на «они», на «них» можно навесить любой перенос: одни будут проповедовать терпимость к ним, а другие в один прекрасный момент взорвут все «микро-мостики» между «мы» и «они». Уж больно конструкция шаткая. Кстати, это понимал и доктор Геббельс, призывавший на съезде НСДАП в 1938 году своих товарищей по партии «отдать последнего еврея», то есть близкого, спрятавшегося в социальном атоме даже у нациста. «Я знаю, у вас остался еще любимый врач, любимый учитель, парикмахер или адвокат. Мы должны быть честными и принципиальными. Отдайте и его!»
Всемирная сеть человеческих отношений существовала всегда и всегда была двойственной – в силу двойственности самой человеческой природы (как это показал Мартин Бубер в «Я и ты»). Задолго до всяких «интернетов» человек уже был двойственен и виртуален. Поэтому споры о том, какой человек, оценки – они обречены и даже опасны, если не видеть под всеми оценками отношений. Никто не может находиться вне отношений и не стоит играть в «объективность» оценок. И здесь же, между всеми нами есть притяжение и отталкивание, которое и движет нами, создает и разрушает отношения, особенно спонтанный выбор. Этим и занимается социометрия – самый лучший перевод этого слова «Мера общения». Она не дается как эталон или кодекс, потому что все относительно… Но мы можем искать: кого-то или что-то, искать разное или любимое, равное или высокое, возвышающее или принижающее нас. То есть наше «Мы» все время развивается. И пусть оно станет более разнообразным, разноликим и более креативным, а не просто спонтанным, спонтанность, ведь, бывает и разрушительной.
!
