Именно ирония помогает лучше всего запустить и проделать работу горя, пережить тяжелую утрату или катастрофу, считает Александр Эткинд, писатель, историк, культуролог, литературовед, в прошлом психолог института Бехтерева.
29.03.2016 состоялся очередной Большой вторник Московского Психоаналитического Общества, на который был приглашен Александр Эткинд, автор нашумевшей книги об истории психоанализа в России "Эрос невозможного".
Александр представлял свою новую книгу «Кривое горе: Память о непогребенных», а также рассказывал об «авторской» теории горя, которую он создал на основе собственного опыта литературных и исторических исследований.
Мне показалось интересным познакомить читателей сайта b17 c его теорией горя, которая во многом вытекает из общеизвестных классических теорий, но, возможно, по-другому расставляет акценты.
Автор исследует и изучает не столько индивидуальный опыт субъекта, переживающего горе, но опыт целых культур и народов, в частности, пытается переосмыслить опыт советской истории 20 века.
МИМЕЗИС ГОРЯ
Субъект, переживший однажды потерю, в дальнейшем снова и снова воспроизводит ее в своей жизни. Он может обдумывать и воображать обстоятельства этой потери. Он представляет себя в отношении этой ситуации, либо отрицает свою причастность к ней, либо винит себя за нее.
Зачастую сам попадает в жизненные ситуации, которые воспроизводят потерю. Как, например, дети репрессированных деятелей культуры и науки, сами потом оказывались в лагерях. Возможно, пытаясь переосмыслить потери и горе целого поколения.
Культура, пережившая большие потери и катастрофы, например, фашизм в Германии, или ленинские и сталинские репрессии начала 20 века в СССР, так или иначе, несет в себе эту потерю в течение нескольких поколений.
Пост катастрофическая культура словно оказывается полна образами этих потерь. Произошедшая катастрофа воспроизводится в бесконечных актах, как культурных, так и фольклорных.
Это могут быть сознательные образы в виде произведений искусства, созданные специально. А могут быть бессознательные воспроизведения и отражение пережитой, но не прожитой катастрофы.
Это и есть миметическое горе, по мнению Эткинда. Горе, которое состоит в мимезисе, то есть воспроизведении ситуации потери, потерянных людей, событий, ситуаций, с ними связанных.
Люди нуждаются в том, чтобы их сильные чувства: любовь, ненависть, печаль, боль, радость – были разделены.
Потомки поколений, переживших трагические события, пытаются осмыслить травматический опыт, полученный их предками. Порой, это принимает интересные культурные формы.
Можно думать, с какой потребностью целого поколения, связана необыкновенная популярность Владимира Высоцкого, который начал с имитации лагерных романсов и песней.
Возможно, с желанием воспроизвести, а также переосмыслить трагический опыт отцов и дедов, сидевших в лагерях и расстрелянных в 20-30е годы.
Высоцкий так хорошо имитировал лагерные романсы, что московская интеллигенция приняла это за чистую моменту.
Высоцкий писал и военные песни. Очень многим людям, слушающим их, казалось, что он и вправду принимал участие в военных действиях. Это могло быть потребностью переработать и эту катастрофу, которую пережила страна.
Он стал чрезвычайно популярен, добился успеха, а это значит, что те самые сильные чувства, которые всегда есть в горе – удалось разделить через его творчество со всей страной.
Возможно, «кривое горе», о котором пишет Эткинд в своей новой книге, это горе осложненное. То, которое перешло в меланхолию и не нашло своего естественного разрешения. Если довести мимезис до абсурдного предела, то он может привести субъект к саморазрушению.
Субъект идентифицируется с тем, что потеряно. Он бесконечно воспроизводит ситуацию потери. Если это происходит не символично, а буквально, не в воображении, а в действии, то исходом может стать суицид.
Учитель Высоцкого, преподаватель школы-студии МХАТ, публицист, литературный критик, писатель Андрей Синявский, сам сидел. Его отец, Донат Синявский, сидел в свое время в ГУЛАГе по подозрению в связях с иностранной разведкой.
Можно думать, что Андрей Синявский пытался идентифицироваться с отцом и пережить тот же самый опыт в попытке переосмыслить его и интегрировать в свою историю. А в его лице и целое поколение потомков пыталось переосмыслить трагический опыт целой страны.
Высоцкий был на грани того, чтобы сесть.
Возможно, это и есть проявления мимезиса, которые могут привести субъекта к саморазрушению, буквально воспроизводя ситуацию потери.
Каковы же механизмы, которые предохраняют субъект, культуру, народ – от уничтожения, от бесконечного воспроизведения потери и неизбежного саморазрушения?
Эткинд считает, что мощным механизмом приостановки мимезиса – является ирония.
Ирония, порой неуместная, казалось бы, не совместимая с болью потери, помогает в итоге совершить работу горя, не дает субъекту и целой культуре дойти до саморазрушения, суицида.
Ирония – помогает символизировать, она действует освобождающее и разрешающе. Люди хоронят близкого, горюют и плачут на поминках, но одновременно начинают петь песни и шутить. Ирония всегда присутствует на таких мероприятиях и помогает перерабатывать горе.
Ирония, выраженная в культурных произведениях, которые имеют успех, помогает совершить психическую работу по переработке горя гораздо большему количеству людей.
Наверное, многие с детства знают песню Ю. Алешковского «Товарищ Сталин, вы большой ученый!» И хотя ее автор известен, о ней можно думать как о примере народной иронии и способе переработки пережитых ужасов.
Андрей Синявский, издававший свои произведения на Западе под псевдонимом Абрам Терц, писал сатирические рассказы и повести о советской жизни. Писал с юмором, с убийственной иронией, не чураясь, порой, матерного словца и используя гротеск.
Интересно, что после своей отсидки, его творчество несколько поменяло свою направленность. Впоследствии Синявский стал больше литературным критиком. И хотя его произведения все еще были наполнены гротескными и фантастическими символами, как будто отпала нужда в такой жесткой иронии.
Автор идентифицировался со своим отцом и пережил тот же лагерный опыт, что и он. Возможно, все это запустило процесс горевания, который сам по себе является целительным.
Ирония или искусство воспроизводят ситуацию потери разными способами. Возможно, чем более метафоричным и символичным станет уровень воспроизведения ситуации, чем больше будет в нем сублимации, тем больше шансов, что горе окажется интегрированным и пережитым как отдельным индивидом, так и поколением и страной в целом.
«Это книга о горе по жертвам советских репрессий, о культурных механизмах памяти и скорби. Работа горя воспроизводит прошлое в воображении, текстах и ритуалах; она возвращает мертвых к жизни, но это не совсем жизнь. Культурная память после социальной катастрофы — сложная среда, в которой сосуществуют жертвы, палачи и свидетели преступлений. Среди них живут и совсем странные существа — вампиры, зомби, призраки. От «Дела историков» до шедевров советского кино, от памятников жертвам ГУЛАГа до постсоветского «магического историзма», новая книга Александра Эткинда рисует причудливую панораму посткатастрофической культуры.
!

