Кривое горе

38epxov7t1q9nmm2

 

Именно ирония помогает лучше всего запустить и проделать работу горя, пережить тяжелую утрату или катастрофу, считает Александр Эткинд, писатель, историк, культуролог, литературовед, в прошлом психолог института Бехтерева.

29.03.2016 состоялся очередной Большой вторник Московского Психоаналитического Общества, на который был приглашен Александр Эткинд, автор нашумевшей книги об истории психоанализа в России "Эрос невозможного".

Александр представлял свою новую книгу «Кривое горе: Память о непогребенных», а также рассказывал об «авторской» теории горя, которую он создал на основе собственного опыта литературных и исторических исследований.

Мне показалось интересным познакомить читателей сайта b17 c его теорией горя, которая во многом вытекает из общеизвестных классических теорий, но, возможно, по-другому расставляет акценты.

Автор исследует и изучает не столько индивидуальный опыт субъекта, переживающего горе, но опыт целых культур и народов, в частности, пытается переосмыслить опыт советской истории 20 века.

МИМЕЗИС ГОРЯ

Субъект, переживший однажды потерю, в дальнейшем снова и снова воспроизводит ее в своей жизни. Он может обдумывать и воображать обстоятельства этой потери. Он представляет себя в отношении этой ситуации, либо отрицает свою причастность к ней, либо винит себя за нее.

Зачастую сам попадает в жизненные ситуации, которые воспроизводят потерю. Как, например, дети репрессированных деятелей культуры и науки, сами потом оказывались в лагерях. Возможно, пытаясь переосмыслить потери и горе целого поколения.

Культура, пережившая большие потери и катастрофы, например, фашизм в Германии, или ленинские и сталинские репрессии начала 20 века в СССР, так или иначе, несет в себе эту потерю в течение нескольких поколений.

Пост катастрофическая культура словно оказывается полна образами этих потерь. Произошедшая катастрофа воспроизводится в бесконечных актах, как культурных, так и фольклорных.

Это могут быть сознательные образы в виде произведений искусства, созданные специально. А могут быть бессознательные воспроизведения и отражение пережитой, но не прожитой катастрофы. 

Это и есть миметическое горе, по мнению Эткинда. Горе, которое состоит в мимезисе, то есть воспроизведении ситуации потери, потерянных людей, событий, ситуаций, с ними связанных.

Люди нуждаются в том, чтобы их сильные чувства: любовь, ненависть, печаль, боль, радость – были разделены.

Потомки поколений, переживших трагические события, пытаются осмыслить травматический опыт, полученный их предками. Порой, это принимает интересные культурные формы.

Можно думать, с какой потребностью целого поколения, связана необыкновенная популярность Владимира Высоцкого, который начал с имитации лагерных романсов и песней.

Возможно, с желанием воспроизвести, а также переосмыслить трагический опыт отцов и дедов, сидевших в лагерях и расстрелянных в 20-30е годы.  

Высоцкий так хорошо имитировал лагерные романсы, что московская интеллигенция приняла это за чистую моменту.

Высоцкий писал и военные песни. Очень многим людям, слушающим их, казалось, что он и вправду принимал участие в военных действиях. Это могло быть потребностью переработать и эту катастрофу, которую пережила страна.

Он стал чрезвычайно популярен,  добился успеха, а это значит, что те самые сильные чувства, которые всегда есть в горе – удалось разделить через его творчество со всей страной.

Возможно, «кривое горе», о котором пишет Эткинд в своей новой книге, это горе осложненное. То, которое перешло в меланхолию и не нашло своего естественного разрешения. Если довести мимезис до абсурдного предела, то он может привести субъект к саморазрушению.

Субъект идентифицируется с тем, что потеряно. Он бесконечно воспроизводит ситуацию потери.  Если это происходит не символично, а буквально, не в воображении, а в действии, то исходом может стать суицид.

Учитель Высоцкого, преподаватель школы-студии МХАТ, публицист, литературный критик, писатель Андрей Синявский, сам сидел. Его отец, Донат Синявский, сидел в свое время в ГУЛАГе по подозрению в связях с иностранной разведкой.

 

Можно думать, что Андрей Синявский пытался идентифицироваться с отцом и пережить тот же самый опыт в попытке переосмыслить его и интегрировать в свою историю. А в его лице и целое поколение потомков пыталось переосмыслить трагический опыт целой страны.

Высоцкий был на грани того, чтобы сесть.

Возможно, это и есть проявления мимезиса, которые могут привести субъекта к саморазрушению, буквально воспроизводя ситуацию потери.

Каковы же механизмы, которые предохраняют субъект, культуру, народ – от уничтожения, от бесконечного воспроизведения потери и неизбежного саморазрушения?

Эткинд считает, что мощным механизмом приостановки мимезиса  – является ирония.

Ирония, порой неуместная, казалось бы, не совместимая с болью потери, помогает в итоге совершить работу горя, не дает субъекту и целой культуре дойти до саморазрушения, суицида.

Ирония – помогает символизировать, она действует освобождающее и разрешающе. Люди хоронят близкого, горюют и плачут на поминках, но одновременно начинают петь песни и шутить. Ирония всегда присутствует на таких мероприятиях и помогает перерабатывать горе.

Ирония, выраженная  в культурных произведениях, которые имеют успех, помогает совершить психическую работу по переработке горя гораздо большему количеству людей. 

Наверное, многие с детства знают песню Ю. Алешковского «Товарищ Сталин, вы большой ученый!» И хотя ее автор известен, о ней можно думать как о примере народной иронии и способе переработки пережитых ужасов.

Андрей Синявский, издававший свои произведения на Западе под псевдонимом Абрам Терц, писал сатирические рассказы и повести о советской жизни. Писал с юмором, с убийственной иронией, не чураясь, порой, матерного словца и используя гротеск.

Интересно, что после своей отсидки, его творчество несколько поменяло свою направленность. Впоследствии Синявский стал больше литературным критиком. И хотя его произведения все еще были наполнены гротескными и фантастическими символами, как будто отпала нужда в такой жесткой иронии.

Автор идентифицировался со своим отцом и пережил тот же лагерный опыт, что и он. Возможно, все это запустило процесс горевания, который сам по себе является целительным.

Ирония или искусство воспроизводят ситуацию потери разными способами. Возможно, чем более метафоричным и символичным станет уровень воспроизведения ситуации, чем больше будет в нем сублимации, тем больше шансов, что горе окажется интегрированным и пережитым как отдельным индивидом, так и поколением и страной в целом.

«Это книга о горе по жертвам советских репрессий, о культурных механизмах памяти и скорби. Работа горя воспроизводит прошлое в воображении, текстах и ритуалах; она возвращает мертвых к жизни, но это не совсем жизнь. Культурная память после социальной катастрофы — сложная среда, в которой сосуществуют жертвы, палачи и свидетели преступлений. Среди них живут и совсем странные существа — вампиры, зомби, призраки. От «Дела историков» до шедевров советского кино, от памятников жертвам ГУЛАГа до постсоветского «магического историзма», новая книга Александра Эткинда рисует причудливую панораму посткатастрофической культуры.



!



Рекомендуем Вам похожие статьи:



Что интересного на портале?